Публика, пока еще не началась травля, любуется российскими красавицами, разъезжающими по арене на хорошеньких лошадках... Самые ужасные, отчаянные охотники критикуют собачню, приготовленную для травли. У всех в руках афиши. В дамских ручках афиши и бинокли.

- Самое приятное занятие-с, - обращается к своему соседу старичок с ощипанной бородой, в фуражке с кокардой, по всем признакам, давным-давно уже промотавшийся дворянин. - Самое приятное занятие-с... Бывало, выедешь это с компанией... Выедешь чуть свет... И дамы тоже.

- С дамами не стоит ездить, - перебивает старичка сосед.

- Почему ж?

- А потому, что при дамах ругаться нельзя. А нешто можно на охоте не ругаться?

- Невозможно. Но у нас были такие дамы, что сами ругались... Бывало, Марья Карловна, если изволите знать-с, барона Глянсера дочь... ругалась страсть как! И ты, кричит, черт, сатана, такой-сякой... И так далее-с... Многоточие-с... Первая гроза для нижних чинов была. Чуть что - сичас нагайкой.

- Мама, волки в ящиках? - спрашивает гимназист в огромнейшем башлыке, обращаясь к даме с большими красными щеками.

- В ящиках.

- А они не могут выскочить?

- Отстань! Вечно ты с вопросами... Утри нос! Спрашивай о чем-нибудь умном... Чего о глупостях спрашивать?

На арене замечается усиленное движение... Человек шесть, посвященных в таинства охоты, несут один ящик и ставят его посреди арены... В публике волнение.

- Господин! Чьи собаки сейчас пойдут?

- Можаровские! Мм... Нет, не можаровские, а шереметьевские!

- И вовсе не шереметьевские! Борзые Можарова! Вон он, черный Можарова! Видите? Или разве шереметьевские. Да, да, да... Так, так, так... Господа, шереметьевские! Шереметьевские, можаровские вон они.